«Человечество само приближает свой конец»: Сергей Бугаев-Африка — о своей новой выставке и работе над «Ассой»

В Москве открылась выставка «Ребус» художника, актёра и музыканта Сергея Бугаева-Африки. В интервью RT он объяснил, какой смысл закладывал в работы и нужно ли зрителю буквально расшифровывать послания художника. Кроме того, Бугаев-Африка рассказал о ленинградских авангардистах Сергее Курёхине и Тимуре Новикове и поделился воспоминаниями о съёмках фильма «Асса», где он сыграл главную роль — мальчика Бананана.

— В московской SISTEMA GALLERY открылась выставка ваших работ из серии «Ребусы». На картинах изображены узнаваемые символы советского быта. Какую идею вы закладывали в эту серию?

— Ребусы интересовали меня практически всю жизнь. Выставка начинается с моих детских рисунков — в возрасте 8–10 лет я перерисовывал ребусы из журналов. К зрелому возрасту это занятие переросло в основательный интерес к знаковым системам, семиотике. И послужило развитию идей, которые занимали ленинградскую школу авангарда в лице таких её деятелей, как Сергей Курёхин, Тимур Новиков, ну и я сам.

Для меня ребусы стали метафорой принципов человеческого мышления — его главный мотив — поиск смысла и ответов.

— Какова роль зрителя? Он должен сам разгадать ваши ребусы?

— Если раньше я зарисовывал ребусы, которые содержали в себе ответы, то на протяжении последних десятилетий срисовываю картинки, которые когда-то входили в ребусы. Таким образом я избежал прямой трактовки. Я и зритель находимся в абсолютно одинаковых условиях: мы пытаемся по-своему понять, обдумать произведение. Зритель — соучастник художника. Конечно, в современном мире у людей не так много времени, чтобы просто остановиться и подумать. Но мы остаёмся представителями Homo sapiens, поэтому должны размышлять.

К слову, наше видовое доминирование на планете скоро завершится, я в этом уверен. Ряд моих последних выставок посвящён закату человекоцентричной эры — то есть антропоцену. На наших глазах человек перестаёт быть центром всего, поскольку появляются механические объекты, с нечеловеческим характером.

— Искусственный интеллект?

— И он тоже. Мы должны чётко осознать момент перехода от одной эры к другой. Кстати, я пытался применять ИИ для создания ребуса. Оказалось, что для нейросети это очень сложная задача. Меня порадовало, но я понимаю, что это временная пробуксовка, скоро ИИ научится всему. Ведь сейчас он всего лишь малыш, зародыш, даже не подросток, а уже совершил революцию во многих сферах.

— Вы работаете в разных стилях: есть картины, напоминающие наивное искусство, есть — в духе супрематизма и конструктивизма, а также созданные в русле московского концептуализма. Можно ли обобщить эти поиски?

— Если представить, что мы смотрим на эти работы глазами инопланетянина, они покажутся просто плоскими изображениями, лишёнными смысла. Но для нас, людей, они — результат переживаний, связанных с современностью. Все они связаны с внутренним миром конкретного человека, который постоянно сталкивается с различными внешними влияниями. Сначала мы жили в СССР. Это была одна система потребления знаков, отношения к культуре и искусству. Потом всё изменилось, мы оказались словно на Диком Западе. Это была совершенно другая система. Сейчас — третья. То есть, редко кому удаётся переживать такое количество изломов, перемен на протяжении жизни. Так что не удивительно, что мои работы очень разные.

— Вы состояли в ленинградском андеграундном сообществе «Новые художники», основанном Тимуром Новиковым. Почему группа больше обращалась к русским авангардистам начала XX века, а не к западному искусству того времени?

— Для нас была очень важна преемственность нашего творчества по отношению к отечественным авангардистам начала XX века. Потому что альтернативой были течения, направленные на колонизацию нашей страны — это было заметно в 1980-е и 1990-е. 

И при этом многие основы современного западного искусства были в своё время заложены русскими живописцами. Например, до сих пор художники изучают, как звук влияет на цвет, а этими экспериментами занимались ещё Михаил Матюшин и Василий Кандинский. Весь комплекс задач, которые стоят перед искусством, не очень-то изменился за последний век.

Если обобщить, то искусство изучает реакции человека на те или иные объекты или суррогаты. Сейчас появляется много объектов, которые на самом деле нельзя отнести к произведениям искусства: у них совсем другие свойства, это суррогаты. А ещё есть «вирусы». Не биологические, естественно, они влияют на мысли.

— В 90-х вы добровольно стали подопытным в психиатрической больнице — как появилась идея этой художественной акции?

—  Я с 1988 года дружу с психиатром Виктором Павловичем Самохваловым, который всегда интересовался современным искусством. Поэтому мы решили совместно исследовать внутренний мир художника.

Вообще, изучение культуры можно сравнить с изучением электричества: психологические процессы, стоящие за созданием произведения, подобны току, а само произведение — горящей лампочке.

Меня поместили в психиатрическую больницу «в связи с глубочайшим стрессом, который я испытал, наблюдая разрушение Советского Союза». Перформанс стал крупной работой, которая вылилась затем в огромную выставку «Крымания» в Австрии. «Крымания» — потому что лечебница находилась в Крыму. Получился многослойный проект, направленный на поиск нового художественного языка. На то, чтобы рассказать о трагическом событии в истории моего народа, о разрушении устойчивости, гибели Родины.

— Вплетались ли в эти впечатления в воспоминания об опыте других советских художников-авангардистов, таких как Михаил Шемякин, например, которых помещали в психиатрические лечебницы против их воли?

— Безусловно, об этом я тоже помнил. Мало того, у меня самого к тому моменту уже был подобный опыт. Мы почти одновременно с Виктором Цоем оказались в лечебнице, где, кстати, в своё время лежал Достоевский. Мы показали государству: в его системе отсчёта такие люди, как мы, — «психически недоразвитые» индивиды.

— Над чем вы работаете сейчас?

— Я участвую в создании важного объекта — памятника русским «космистам». К ним я отношу не только Циолковского и Вернадского, но и Курёхина, и Новикова. Он положит начало утопическому проекту строительства станции под поверхностью Луны.

Кроме того, в последнее время я думаю о театре. Не о таком представлении, какие были у «Поп-механики», а о чём-то более театральном. Я провожу эксперименты на льду.

В частности, недавно мы организовали небольшой матч по регби, но на льду, в валенках. Это что касается необычных направлений работы, помимо, конечно, создания станковой живописи. Этим я занимаюсь постоянно. И надеюсь, скоро порадую зрителей новыми выставками.

В Музее искусства Санкт-Петербурга XX–XXI веков в конце мая откроется моя большая выставка. Вообще, все мои выставки сейчас выстраиваются в один ряд и являются символическим прощанием с человечеством, которое, как я говорил ранее, само приближает свой конец из-за собственного любопытства.

— Фильм «Асса» был символом перемен, которые привели к распаду СССР. Был ли у СССР шанс пройти через реформы, но не разрушиться при этом?

— Конечно, именно так и должно было произойти. Но в политике появились безответственные люди, принявшие безответственные решения. Это и привело к исторической трагедии. Грозные советские спецслужбы, которые так успешно преследовали андеграундных «поэтишек», не давая им печатать стишки, не справились с защитой государства. Механизм, который должен был сдержать процессы распада, просто не сработал. Это можно назвать только фундаментальным просчётом в системе государственной безопасности.

— Главный антагонист «Ассы» — вовсе не партийный чиновник, а бандит. Почему фильм до сих пор воспринимается как антисоветское произведение?

— Фильм стал результатом коллективного творчества группы вольнодумцев. Картина уловила и выразила те смыслы, которые уже были разлиты в воздухе, но не были ещё замечены и сформулированы. «Асса» стала проводником запрещённых на тот момент в стране идей, запрещённых песен. Конечно, это абсурд, что могут быть песни, которые нельзя исполнять. Так что повторюсь, государству нужно было вовремя переключиться с запретов песен и книг на решение более важных вопросов, от которых и зависело выживание страны в её прежнем виде.

— Насколько ваш герой, Бананан, похож на вас?

— Работа над фильмом велась в формате диалога режиссёра и актёров. Это достаточно редкое явление, но мы могли сами писать для себя тексты реплик. За счёт чего удалось создать такой живой образ главного героя, который до сих пор не теряет актуальности.