Сгоревшая в 1571 г. Москва — победа или позор? Был ли Иван Грозный трусом

455 лет назад, 24 мая 1571 года случилось большое несчастье. Пожар, начавшийся в посадах Москвы, за очень короткое время превратился в настоящую огненную бурю, в смерч, который уничтожил весь город за исключением каменного Кремля. Кремлю, впрочем, тоже досталось — из-за высокой температуры рванули подземные пороховые склады: «В ту же пору вырвало две стены городовых: у Кремля пониже Фроловского мосту против Троицы...»

Что же касается человеческих жертв, то тут можно дать слово одному из современников бедствия, Генриху Штадену. Многие считают, что он был опричником, хотя в реальности — всего лишь немецким авантюристом. Но то, что Штаден оказался свидетелем многих событий времён царствования Ивана Грозного — точно. И в своих воспоминаниях он, в общем, правдив и сравнительно беспристрастен. Так вот — по словам немца, «в живых не осталось и 300 способных к бою людей».

Стоп-стоп-стоп. А при чём тут бой, если речь идёт о пожаре? А при том, что пожар возник не сам по себе. Посады Москвы были подожжены ордой крымского хана Девлет-Гирея. Пожар же, уничтоживший Москву, считается апогеем Крымского вторжения 1571 года.

Возникает логичный вопрос — как, собственно, так вышло, что крымский хан явился под стены Москвы, устроил масштабную огненную потеху, уничтожил столицу Русского царства, а потом ушёл восвояси? Неужели не нашлось ратей, которые его могли бы остановить?

И вот тут, будто бы мало просто огненной катастрофы, постигшей Москву, вылезают диванные аналитики, которые в один голос поют о том, что это был страшный позор русского войска в целом и царя Ивана Грозного в частности. Что царь, едва узнав о приближении крымской орды, струсил, бросил свою столицу на произвол судьбы и бежал в Ростов Великий. Те, в ком ещё осталось немножко совести, конечно, говорят, что на следующий год, в битве при Молодях, русские за свой позор отомстили, уничтожив крымские силы вторжения мало не целиком. Но позор, дескать, остался позором, а Иван Грозный всё-таки допустил малодушие, и, стало быть, достоин порицания. Равно как и его опричники, которые горазды только запугивать да резать своих же, а как только столкнулись с реальным врагом, так тут же в кусты.

От частого повторения это стало уже общим местом и даже в какой-то момент проникло в школьные учебники. Но прежде, чем отдаться мнению большинства и вслед за «миллионами, которые не могут ошибаться» развешивать ярлыки на исторических деятелей, стоит притормозить и слегка подумать.

Прежде всего, надо поставить вопрос — были ли в нашей истории аналогичные случаи? И тут же второй — если были, как общество оценивает поведение главных фигурантов?

Ответ номер один. Да, такие случаи были. Как минимум дважды. В первый раз — за 189 лет до того пожара. Как известно, в 1382 году хан Тохтамыш обманом взял и сжёг Москву. Во второй раз — спустя 241 год после пожара 24 мая, в сентябре 1812 года, когда войска Наполеона вошли в Москву, которая также затем была сожжена.

Ответ номер два. В 1382 году главным фигурантом был князь Дмитрий Донской. Он сначала выступил навстречу Тохтамышу, но, трезво оценив свои силы, быстро отступил на север, в Кострому, в итоге сохранив армию и приступив к набору новых ратей. Можно ли назвать триумфатора Куликовской битвы трусом? Нет, конечно. Это трагическая фигура.

В 1812 году главным фигурантом был фельдмаршал Михаил Кутузов. Он сначала дал бой при Бородино, но потом сдал Москву без боя, произнеся всем известные слова: «Доколе будет существовать армия, с потерянием Москвы не потеряна еще Россия. Но когда уничтожится армия, погибнут и Москва, и Россия». Можно ли назвать Михаила Илларионовича трусом? Нет, это герой Отечественной войны 1812 года.

А теперь — внимание. В 1382 году Москва взята и сожжена. В 1812 году Москва сдана и сожжена. В 1571 году Москва сожжена, но не взята, и тем более не сдана. Почему же тогда Ивана Грозного ославили трусом?

Потому, что он «бежал, оставив столицу на произвол судьбы»? Извините, но это прямая ложь. Подобно своему пра-пра-прадеду, Дмитрию Донскому, Иван Васильевич выступил навстречу ордынцам — к Серпухову. Но, поняв, что Девлет-Гирей совершил обходной маневр и может отсечь его войско, отступил на север и принялся собирать новые рати. Оставил ли он Москву «на произвол судьбы»? Тоже нет. Москву он оставил на одного из своих лучших полководцев, Ивана Бельского, к которому на помощь пришли воевода из Новосиля Фёдор Деев и воевода из Данкова Иван Тростенской. Кроме того, царь оставил на защиту Москвы 6 тысяч опричников.

И все они дали бой у стен столицы и на улицах посада Москвы. О том, как конкретно шло сражение, судить трудно. Но всё-таки можно. Потому что полководцы гибнут лишь в самых отчаянных битвах, когда ничего больше не остаётся, как только лично вести своих людей на смерть. Деев и Тростенской сложили головы у стен столицы. Иван Бельский задохнулся в дыму пожара на княжеском подворье. Но он туда не бежал, трусливо прячась. Его туда принесли, причём едва живого: «Преставился з дыму и от великого пожару, а был ранен во многих местах от татар месяца мая в 24 день». Опричники же в той страшной битве у стен и на улицах московских посадов полегли почти поголовно.

Это называется не позор. Это называется героизм. Потому что, повторим, Москва тогда сгорела, да. Но взята не была. Её отстояли. Пустую, выгоревшую, разрушенную, но всё же отстояли. А настоящий позор — называть позором эту победу. Победу павших и истёкших кровью.