Зафиксировать исчезающий мир: томичка Юлия Корнева о кино и глубинке

ТОМСК, 23 апр – РИА Томск, Валентина Анкудинова. Новый фильм Юлии Корневой "Валешка" впервые покажут в Томске. Накануне премьеры журналист и документалист рассказала, почему ее всегда тянуло в глубинку, как кино стало для нее способом сохранять исчезающие миры и зачем такие фильмы нужны сегодня.Юлия Корнева – известный томский журналист. Более 20 лет проработала в томской телекомпании "ТВ2", где в том числе снимала фильмы для проекта "Уходящая натура". С 2022 года занимается собственными проектами, является членом Российской Гильдии межэтнической журналистики и Томского отделения РГО.В апреле в зрелищном центре "Аэлита" состоится показ трех фильмов Юлии Корневой: 23 апреля зрители смогут увидеть ленту "Валешка" (6+), 24 апреля – "Мельница" (12+), 30 апреля – "Слезы Карафуто" (12+). Приобрести билеты можно на сайте "Аэлиты"."Мне всегда нравилась глубинка"– Юлия, ты занимаешься журналистикой больше 30 лет. В какой момент и почему документальное кино стало для тебя главным форматом?– У каждого в журналистике есть свое. Кому-то нравится в "белый дом" ездить на совещания, кто-то занимается наукой, кто-то – культурой. А мне всегда нравилась глубинка – куда-нибудь подальше уехать, найти там что-то интересное, покопаться в краеведении и так далее.Это те проекты, которые не подходят для маленького формата. Хотя бы потому, что ты несколько дней можешь только добираться до места съемок. И вот ты два дня куда-то добираешься, два дня выбираешься обратно, ты побывал в уникальном месте – и хочется сделать материал большего формата.Мой первый фильм – о коренном малочисленном народе чулымцев в Томской области, – так и возник. Я сделала большой спецрепортаж, но материала отснятого осталось еще очень много. И я подумала: почему бы не начать снимать фильмы?У нас был проект "Экспедиции ТВ-2", который делал Леша Багаев, но там была другая специфика. У него был больше исторический аспект, он как краевед вел повествование. А мне было интереснее через людей рассказать о месте, где они живут. Так я и начала ездить в глубинку Томской области, потом уже и по ближайшей Сибири – Алтай, Кемеровская область. Тема коренных малочисленных народов меня захватила, поэтому я делала на нее большее ударение. – В чем конкретно для тебя интерес в этой теме?– Я понимаю, что попала в тот момент, когда эти народы теряют свою аутентичность и растворяются в общей культуре. Теряют прежде всего язык.Потому что сейчас мир такой: появились сотовые телефоны, интернет и так далее. Если лет сорок назад они жили примерно так, как жили их предки сто, сто пятьдесят, двести лет назад, и в глубинке еще можно было найти такие места, то сейчас все очень быстро меняется.  И дело даже не в том, что детей когда-то отправляли в интернаты и там намеренно переучивали со своего языка на русский. А именно в современных процессах глобализации, в том, как интернет вошел в их жизнь и очень сильно ее изменил.Поэтому я понимала, что, в каком-то смысле, как этнограф, снимая сейчас, успеваю сохранить какие-то остатки той культуры, языка. Потому что языком владеют в основном бабушки. А бабушки очень быстро уходят.  То есть моя работа превратилась для меня немножечко в миссию. Мне хотелось сохранить эту культуру, язык, то, что от него осталось на тот момент. Потому что я понимала, что еще через пять-десять лет уже не будет и носителей языка в этом месте, как минимум. – Твой проект долго назывался "Уходящая натура". Что больше в этом названии – фиксации исчезающего мира или как раз попытки его сохранить?– Одно другому не противоречит. Я фиксировала этот исчезающий мир и таким образом сохраняла его в моменте.Мне же иногда в комментариях пишут: "Ой, а мы там родились, нам было так интересно посмотреть, что там осталось". А у молодежи, я по себе знаю, лет в сорок наконец-то просыпается желание узнать, как жили твои предки, где они жили. Посмотреть на это место. Появляется тяга к языку, если не только русский был твоим родным языком. Истории, которые остаются– В Томске в "Аэлите" 23 апреля состоится премьера твоего фильма "Валешка". В чем уникальность этой истории? – Для меня уникальность истории в том, что этот фильм снят по заказу Министерства культуры. У него, как положено, есть прокатное удостоверение, этот фильм принадлежит кинокомпании. Небольшой, правда. Я про нее раньше ничего не знала – студия "Пассажир".Но я попала в этот проект случайно. Режиссер Елена Демидова, которая должна была изначально снимать этот фильм, неожиданно скоропостижно умерла. И произошло это 4 января, в день моего рождения. Мне позвонила главная героиня – Валентина, которую я уже знала, и спросила, не хочу ли я снять про нее фильм. Добавила, что, мол, если ты не будешь снимать, то мы откажемся от этого проекта, так как найти режиссера, близкого тебе по духу, – тоже непросто. Тем более, если фильм не о каком-то событии, а о герое. Так я в этот проект вошла. Так как фильм принадлежит студии, он не выложен в открытом доступе. Обычно ведь как: киностудии, которые получают гранты на такие фильмы, потом возят их по фестивалям, пытаются продать платформам. И поэтому они не скоро появляются в открытом доступе, а некоторые не появляются вообще. Поэтому этот фильм для меня уникален еще и тем, что, по сути, в Томске будет его премьера. Потому что где и когда увидят этот фильм дальше, непонятно.А Валентина очень интересна… Она из саами, борется за права коренных малочисленных народов, а это непросто. Саами – это трансграничный народ, который живет в четырех странах: Россия, Норвегия, Швеция, Финляндия. Когда устанавливали границы, на то, где живут саами, никто, по крайней мере, не ориентировался. И получилось так, что этот народ оказался разделен между четырьмя странами, но язык у них один сохранился.И она замужем за норвежским саами. Когда Валентина приезжала в Норвегию, ей там было достаточно просто, потому что все саами говорят на одном языке. – Также ты покажешь фильм "Мельница", который снимался в Томской области, в Парабельском районе. Как ты пришла к этой теме? – Я всегда старалась поддерживать связи с теми людьми, кто смотрел фильмы, кто донатил на них. И из Парабели был человек, который несколько раз донатил. Как-то раз привез в редакцию новые болотные сапоги, которые были нужны в поездке. Мы с ним сдружились, и когда разговаривали, он как-то обмолвился, что есть такое место – Шуделька. Они туда ездят на охоту и нашли старую мельницу, точнее, ее остатки.Я смотрю по карте, а там вообще ничего нет. Но мне повезло, что, когда в начале 2000-х рассекречивали архивы ФСБ, одна женщина из ТГУ, я сейчас, к сожалению, не вспомню, как ее зовут, получила доступ к этим документам, сделала выставку и написала статью. И только из статьи мы смогли получить информацию об этом месте. Оказывается, что там сначала были старообрядческие скиты, где прятались от советской власти. Потом, когда они там немножечко обжились, а места там глухие совершенно – нет дорог, очень сложно добраться, там болото, тайга, – их обнаружили, арестовали как какую-то контрреволюционную ячейку, которая якобы что-то против власти затевала.Но поскольку какая-то инфраструктура там уже была создана, где-то даже места были расчищены, туда потом начали ссылать людей. В том числе очень много было раскулаченных семей из Забайкалья, забайкальских казаков. Так там было создано 12 деревень. И они там жили, пока Сталин не умер, и их наконец не реабилитировали. Потому что, конечно, существовать там деревням было очень сложно: туда не было дороги, туда было очень сложно добраться. И все, эти люди потом разъехались.Так что фильм родился из общения с нашими зрителями. Мы его очень быстро сделали. Дольше искали материалы, такая была прямо исследовательская работа. Но нам повезло. Потому что если бы не было тогда доступа у этой женщины к этим архивам, мы бы вообще не узнали, кто там был и что там было. Реально было бы невозможно.Хотела быть женой лесника– Говоря о какой-то закадровой работе: что обычно остается за кадром твоих фильмов, но для тебя является важным?– Оператор Санечка Сакалов раньше говорил: "Юлька, мне уже тут все надоело, поехали в экспедицию". А я говорю: "Саня, я работаю над этим. Ведь когда ты приезжаешь на Урал, и там где-то в тайге под третьей сосной слева сидит манси на снегоходе, заправленном бензином, с канистрами, ты же не думаешь, что он там случайно сидит?".Самый большой объем работы всегда остается за кадром. Это поиск тем, поиск героев, налаживание с ними связи, а как правило, ее в тех местах и нет. Поиск того, кто туда тебя довезет, заберет – то есть, вопросы логистики.Ты не приезжаешь как человек, который сегодня решил, а завтра поехал. Ты все равно сначала ищешь какие-то кусочки информации об этом месте, анализируешь, ищешь людей, разговариваешь с ними. Я не могу сказать, что какой-то из этих процессов выделяю больше, мне все нравится: и подготовка экспедиции, и съемки, и монтаж, и выход фильма в свет – в смысле, в интернет.– Такое ощущение, что экспедиции для тебя – не просто работа, а еще и очень близкий тебе способ жизни. Это так?– Не секрет, что я хотела быть женой лесника, и никуда эта моя мечта не делась. Я бы прямо сегодня уехала. Я вижу, насколько счастливее мои герои, потому что у них простая, размеренная жизнь. Даже если есть трудности, то эти трудности какие-то такие нормальные, преодолеваемые. Нужны дрова – пошел, заготовил; нужна вода – пошел, набрал; чтобы была еда, пошел на охоту или рыбалку.– Насколько сложно организовать экспедицию в финансовом плане?– Так как я никогда в жизни на них не зарабатывала, для меня главная задача – это найти деньги, заработать на то, чтобы в принципе экспедиция состоялась. Я сейчас езжу одна, снимаю сама, монтирую сама, мне никому не надо платить за это, и себе в том числе. Дело реально упирается именно в бюджет экспедиции. А бюджеты очень небольшие.Я по-прежнему пытаюсь собирать донаты на то, чтобы экспедиция состоялась и фильм был снят. Но сейчас ситуация в стране такова, что у людей доходы сильно ограничены, донаты практически не собираются. У меня есть такие классные темы для фильмов, например, на Чукотке, Камчатке, и никто их не снимал вообще, но я понимаю, что по деньгам не потяну это. Сейчас я сняла один фильм, пока не буду сильно спойлерить. Он об очень интересном человеке, епископе, больше ничего не скажу. Я его сняла в том числе и потому, что место съемок – Вологодская область, билет на плацкарт стоит недорого, а в Вологде меня встретили. Хотела привезти фильм в Томск, но не успела его сделать. Сейчас отсматриваю огромный архив. Потому что понятно, что это будет фильм все-таки о человеке, а не о Боге.После фильма должна оставаться надежда– Если спустя время пересмотреть фильмы, меняется ли их смысл?– Меняется сама жизнь. В этом и ценность документального кино: оно сохраняет кусочек истории. Я зафиксировала ее в моменте, и внутри фильма уже ничего не изменится.Вот взять даже тему сталинских репрессий в "Мельнице". Скорее всего, тех бабушек, которые там говорят, уже нет в живых. Изменилась и сама ситуация вокруг этой темы: сегодня о сталинских репрессиях как будто уже не принято говорить так, как раньше. Но мир меняется, а фильмы остаются.В "Мельнице" слушаешь эти интервью, и волосы встают дыбом от того, что рассказывают бабушки. Но при этом важно находить поводы для смеха, для какого-то тепла. Чтобы не было так, что после фильма хочется уйти и закрыться. После фильма все равно должна оставаться какая-то надежда. Что как минимум этот мир не исчезнет, и эти прекрасные места не исчезнут, и люди, живущие на Севере и любящие Север, никуда не исчезнут. Все равно такие люди останутся.– Как ты сама себе отвечаешь на вопрос, зачем снимать такие фильмы?– Очень просто: для меня это способ не сойти с ума.Экспедиции для меня всегда были путешествием и удовольствием. Когда ты общаешься с людьми – а люди там нормальные, добрые, интересные, человечные – тебе становится легче. Тебе кажется, что еще не все потеряно, что все будет хорошо.Для меня это спасение. Тем более что, несмотря на то, что блогеров у нас в России теперь очень много, то снимающих фильмы даже для YouTube – таких людей не так уж много. И страна огромная. И поэтому то, что снимаю я – я ни с кем не пересекаюсь.Все равно получается, что я фиксирую какое-то уникальное событие, и моя фиксация тоже уникальна, потому что никто больше этого не делает. Поэтому да, для меня это по-прежнему и миссия, и в то же время спасение в это очень тяжелое время. Спасение, чтобы не сойти с ума